О чём думает этот старик?

предыстория: мы сидели/лежали на лавочке в парке с Дашей. на соседней лавочке сидел старичок. я сказала "интересно, о чём думает этот дедуля?". так и появился этот рассказа, который написала Дашуля, доводительница людей до слёз

Хорошо осенью в парках, дышится невероятно легко, а шелест листьев лишь вторит вдохам и выдохам. Каждый день каждой осени, вот уже пятнадцать лет, он приходит к одной и той же лавочке. С этим местом не связаны особенные воспоминания, лишь какие-то мимолетные мгновения беспричинного счастья. Он приходит сюда, оставляя все маски дома, там, рядом с зеркалом и поношенными тапочками, поэтому прохожие слегка боязливо косятся на немного хмурое лицо,испещренное морщинами, словно боевыми шрамами. Шрамами от борьбы со временем.Он осторожно садится на скрипучую скамейку, на которой даже местами облупилась краска, и обводит тихий парк потерянным взглядом. Именно потерянным, потому что он уже потерял счет времени: сколько он раз уже сюда приходил? Сколько раз еще придет?

В таком возрасте очередная осень может стать последней, да,в общем-то, в любом возрасте очередная осень может стать последней. Он не помнит, почему выбрал сколько-то лет назад именно это место, должно быть, тут ему просто спокойно. Хотя, это только раньше ему тут было спокойно, а теперь это всего лишь близко. Он медленно, подрагивающей рукой, разглаживает несуществующие складки на сером пиджаке старого покроя, немного переставляет ноги, чтобы боль чуть-чуть утихла, и, неожиданно громко, ударяет палочкой об асфальт. Слегка зажмурившись от резкого звука, он хрипло выдыхает, а потом понемногу открывает глаза. Он будто чего-то боится, но так лишь кажется, ведь он уже давно привык к осуждающим взглядам.

Ветер дует в лицо, но пересесть в другое место нет сил, да и желания тоже, поэтому он продолжает смотреть на прохожих слегка слезящимися глазами.

Молодая девушка, разговаривая по телефону, подбегает к лавочке, задорно стуча каблуками. Ей, наверное, неважно куда сесть, поэтому она без зазрений совести вторгается в личное пространство угрюмого, на первый взгляд, старика. Она кокетливо смеется в трубку, громко и слишком радостно для пасмурного осеннего дня отвечая собеседнику.  А потом, закончив разговор, смотрит старику прямо в глаза, в голубые глаза с выцветшей радужкой, в которых, казалось бы,уже давно поселилось это пасмурное небо. Она смотрит в них несколько секунд, а потом, совсем не женственно скривившись, уходит быстрым шагом. И в стуке каблуков уже слышится что-то отчаянное.

А он сжимает руки крепче на рукоятке своей трости и выпрямляет спину, как его когда-то учила мама. Сложно поверить, что у такого старого человека есть еще и мать. Или была когда-то. Даже сложно представить,что он был маленьким мальчиком, может непослушным хулиганом, а может и прилежным учеником. Когда-то он открыто улыбался своему отцу, показывая, что у него выпал первый молочный зуб. Или нет. Возможно, он и не знал своего отца. А ведь помимо всего этого он еще и был чьей-то первой любовью и, вероятно, стал чьей-то последней.

Он немного плотнее прижимает руки к телу, потому что ветер дует все сильнее, и думает, что, наверное, стоило одеться теплее, но что уж теперь. Он печально опускает взгляд вниз, смотря на носок своего ботинка, и думает, успеет ли он их сносить. Нет, не за эту осень, а вообще. А время противно тикает, отдаваясь в голове тихим отголоском того, что уже произошло.Казалось, что только десять лет назад он был полон сил. Десять лет. А для кого-то же это целая жизнь… кто-то в свои десять говорит: «Вот я в детстве…», а для него детство уже и двадцать лет, и тридцать. И вот сейчас он старик с багажом жизненных знаний, которые давят на плечи, сгибая его спину. Он вроде и хочет выпрямиться, но это получается только физически, а по-настоящему он распрямиться уже не в состоянии.

Он давно не ходит на работу, не помнит уже, как любил рыбачить, но каждый божий день наблюдает на гуляющих в парке матерей с детьми и думает. Может, он вспоминает свою первую поездку на велосипеде или то, как они играли с братьями в прятки в деревянном покосившемся доме, а, возможно, он просто размышляет о том, что сделает, когда придет домой. Мы не знаем. Мы и собственных-то мыслей иногда не знаем…

Маленький мальчик громко кричит матери, что замерз, что у Петьки новый робот, что в парке не интересно, и грозно размахивает руками,смешно шурша пуховиком. А он смотрит на все это и не знает, смеяться ему или нет,  и способен ли он еще на такое проявление эмоций. Где-то в нагрудном кармане противно пиликает, и он вспоминает, что сейчас двадцать первый век. В кармане у него телефон. А он тут быть не хочет. У него нет желания находиться в этом времени, оно не его.Проходящий мимо мужчина странно на него косится, думая, что старик просто глуховат и не слышит вызова, но почему-то не спешит поинтересоваться, почему тот не берет трубку, он спешит куда-то. И все спешат куда-то. Нет, и всё спешит куда-то. Он тяжело вдыхает воздух, словно собирается погрузиться в воду или спрыгнуть с большой высоты, но на деле лишь пересаживается на другой конец лавочки.Правда, это нам лишь так кажется. В эту самую секунду ему пришлось собрать все свои силы, чтобы, не показав людям свою слабость, встать и пройти, казалось бы,лишь пару шагов, но  несколько километров боли.

Небо становится серее на несколько оттенков, значит, вечер уже тихонько овладевает городом. Кто-то торопится домой к теплому ужину, кто-то старательно выбирает одежду, чтобы провести всю ночь в шумном клубе, кто-то уже или ещё спит, а кто-то сидит и смотрит на улыбающуюся молодежь, вспоминая, как приятно чувствовать. Чувствовать материнскую руку у себя на плече, когда трудно, чувствовать каждой клеточкой тела смех любимой, ощущать на щеке мокрый язык большой дворовой собаки, чувствовать крепкое рукопожатие лучшего друга. Он хранит это все где-то глубоко в своей памяти, не подпуская к сердцу, оно ведь итак больное. Каждый раз, вспоминая что-то, глупое сердце сжимается чуть сильнее, чем нужно. А врачи лишь цокают языками и говорят, что в таком возрасте нужен покой. Он бы им ответил, где найдет покой, да они и сами знают, отмеряя ему время от осени до осени.

Беспощадный ветер закручивает листья под ногами тех, кто решил прогуляться пока еще светло. Серый пиджак, пусть и плотный, но совсем не спасает от холода, как и тонкая светлая рубашка. И только он знает, что рубашка уже была порвана сбоку по шву вовсе не раз, и, так же, только он знает, сколько ушло времени, чтобы заштопать ее трясущимися руками и иголкой с большим ушком.

Детский смех режет уши. Режет их своей чистотой,искренностью, которой в этом парке с каждым днем, месяцем, годом, все меньше и меньше. Дети на площадке просто заливаются смехом, и кажется, что от него даже грязные листья становятся багряно-красными и золотыми, как в стихотворениях, но потом лает собака, гудит автомобиль, и все это волшебство исчезает, а старик сжимает губы, удерживая в себе крик. Удерживая его там уже несколько лет, а может и десятков лет.

Молодая пара присаживается напротив него. Сначала говорит о каких-то делах, бытовых проблемах, что у кошки закончился корм, а у лучших друзей скоро годовщина свадьбы. Потом парень внимательно смотрит на ту самую лавочку,и, даже не понизив голоса, начинает говорить о том, как все эти пенсионеры жалуются, ругаются, корят молодежь абсолютно за все и постоянно чем-то недовольны. Этот парень и не думает о том, что его услышат, он выплескивает все свои негативные эмоции, а их брызги почему-то достались ни в чем неповинному старику. Он делает вид, что все это его ничуть не задевает, что он и вправду глухой, и строит вокруг себя невидимую стену из воспоминаний, накопившихся за столько лет. Он давно привык не обращать внимания на такое: когда недовольная жизнью женщина морщит нос, от запаха его одежды, не думая о том, что стирать шерстяной пиджак вручную сложно, а слабыми руками почти невозможно; когда продавец в магазине неодобрительно косится на его трясущиеся кисти, пробивая маленькую бутылку водки, не зная, что сегодня ровно тридцать лет со дня смерти его лучшего друга; когда маленький ребенок прижимается боязливо к матери, лишь бы спрятаться от грустной улыбки, мелькающей где-то в глубине глаз и на уголках губ.

Он сжимает трость крепко-крепко в руке, тяжело на нее опирается, и, шаркая ногами, направляется домой, подгоняемый ветром. Он, шумно позвякивая ключами, откроет дверь своей квартиры, хрипя и тяжело дыша, снимет ботинки, повесит ключи на одинокий гвоздь у зеркала, наденет старые тапочки,кинет печальный взгляд на маску, которая тут на случай, если приедет единственный сын, и заварит себе обжигающе горячий чай. Который не греет его уже несколько лет.